ГЛАВА 29 - СЦЕНА ВЫЗЫВАНИЯ ТРОЦКОГО (ОКОНЧАНИЕ)

Такое не мог выдержать ни один покойник. Лежащие в глубине кости начали срастаться. Сползались позвонки, скреплялись растертые в муку суставы. Еще лишенный плоти, скелет оживал, тянулся вверх, прорывал костяной рукой могильный холм, махал из-под земли костлявыми пальцами. Мадам Стеклярусова жадно их целовала. Луиза Кипчак припадала к ним пламенными устами. Только Франц Малютка раздраженно отплевывался и тихо, чтобы не быть услышанным, ворчал: «Жид проклятый… Не лежится ему под землей, суке рваной». Но скелету не хватало сил. Он был лишен витальных энергий, необходимых для оживления. Рука, помахав, провалилась вглубь могилы.
— А-у-а-э-э-и-вен!.. — возопил Словозайцев, он же великий генетик и биореволюционер Савл Зайсман. Подбежал к грузовичку, схватил молекулярный генератор. Включил и направил на могилу. Из чаши генератора хлынули потоки разноцветных лучей, словно шелковые ткани. Словозайцев покачивал генератор, словно лейку. Поливал могилу, как клумбу. Живые молекулы, плодоносные клетки вторгались в черную землю, пропитывали, и она становилась стеклянной, похожей на хрустальную вазу, в которой играли радуги. Могила взбухала, начинала дымиться. В ней шло могучее созреванье, слышались подземные гулы и скрежеты. Collapse )

ГЛАВА 29 - СЦЕНА ВЫЗЫВАНИЯ ТРОЦКОГО (НАЧАЛО)

Глава двадцать девятая

Между тем в монастыре разворачивалось действо. Процессия монахов с чернобородым игуменом смешалась с пассажирами теплохода, обходила монастырские храмы, огибала часовни, двигалась вдоль источников и святых колодцев. Двери в церкви были наглухо заперты. В окнах монашеских келий не теплились лампады и свечи. Стены соборов, столпы колокольни слабо светились. Золото куполов и крестов отливало в небесах черным блеском. Булыжная дорога, ведущая через монастырь, ремонтировалась, и булыжники были сложены грудой, напоминавшей пирамиду отсеченных голов. Игумен с черной ассирийской бородой держал перед грудью потир, накрытый серебряным покровом, величественно, важно вышагивал. За ним следовал Словозайцев, в черном облачении, в капюшоне. Держал в руках высокий шест с хоругвью. Но вместо святого образа на ней был начертан зверь, — по виду козел с четырьмя рогами, на перепончатых лапах, с птичьим хвостом и ветвистым деревом, выраставшем из козлиной спины. Следом шагал Добровольский, в том же островерхом облачении, похожий на капуцина. Держал высокое древко с флагом, на котором были полумесяц, солнце, летящая комета, ползущая змея, жалящая орла. Флаг был усеян каббалистическими знаками, вместо навершия болтался бычий сухой пузырь, в котором гремели горошины. Монахи в процессии несли закопченные фонари. Другие поддерживали бамбуковые палки, на которых высоко волновался зубчатый длиннохвостый дракон. Гости все были в черных покрывалах и капюшонах, скрывавших лица. Над процессией уныло и мерно бил колокол.
Сквозь малые ворота покинули монастырь, вышли на просторную сырую луговину, окруженную высокими деревьями. Сквозь черные стволы и кустистые заросли горело золотое зарево стоящего у пристани теплохода. Монастырская стена мучнисто белела. Посреди луговины в сумерках находилось место, освобожденное от дерна, — обширная остроконечная пентаграмма, в каждом углу которой высился могильный холм. «Могила пяти братьев» была без крестов, без надгробий, — вырезанная в дерне звезда, упокоившая в своих лучах основателей утопической красной империи. В стороне от звезды был сложен сруб, навалены смолистые ветки, — «жертвенник всесожжения. Монахи обступили одну из могил, повторяя кромки звезды, освещая фонарями могильное возвышение, без цветка, без травинки, без знака. Чуть поодаль на лугу стоял грузовичок с открытым кузовом. Под брезентом скрывалось какое-то оборудование, напоминавшее прожектор. Было сыро, сумрачно, трава отекала росой, черные купы деревьев круглились на тусклом небе. Collapse )

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ (СЦЕНА ГАДАНИЯ)

Теплоход плыл по зеркальной воде, стеклянно-прозрачной, недвижной, в которой отражалось высокое голубое облако. Далеко у берега мерцала бегущая, ударявшая в камень волна. Утка взлетала, оставляя на воде солнечную слепящую черту. В далеких лугах было пестро от цветов, — краснело, белело, желтело. Глаз, восхищаясь разноцветными живыми коврами, угадывал в них невидимую, кипящую жизнь, — бессчетных бабочек, шмелей, пестрых мух, красных коростелей, сизых соколят, и ветер приносил на палубу запах земляники и меда.
В кают-компании стала собираться публика, приглашенная на спиритический сеанс и гадания. Гости рассаживались вольными рядами вокруг стола, с благодушными, чуть насмешливыми лицами. Кают-компания наполнялась любопытствующими. Уже проплыла и угнездилась в первых рядах черная, засаленная шляпа Боярского. Прохохотали шевелящиеся усы Михалкова, обнажая крепкие собачьи зубы. Круцефикс, редко появляясь на публике после своего предательства, прошел бочком и сел у стены, выставив комочек бороды, похожей на прилипшую котлетку. И только когда помещение было заполнено и начал раздаваться нетерпеливый ропот, появилась волшебница и ведунья Толстова-Кац. Она была облачена в необъятные белые одежды, которые пенились на ней, словно парус. Золотые нити на ее туалете создавали ощущение царственности. На голове красовался белоснежный тюрбан, украшенный павлиньим пером. Туфли, шитые бисером, выглядывали из пышных шаровар. На плече сидела желтоглазая живая сова, щелкая клювом. Ворожея внесла и водрузила на стол магическую пирамиду, в которой морозно пылала застывшая радуга. Поставила медный светильник в виде змеи и зажгла в нем свечу. Высыпала кипу длинных стальных булавок, на конце которых мерцали шарики из оникса, аметиста, рубина. Длинные перчатки, скрывавшие руки, придавали ей сходство с хирургом, который раскладывает на операционном столе инструменты. И только Есаул, вошедший последним и вставший в тени гардины, знал, что перчатки маскируют ожоги и порезы рук, которые колдунья получила, тронув сокровенное пулевое отверстие, где таилась драгоценная бусинка.
Некоторое время чародейка взирала на большой портрет Иосифа Бродского, украшавший кают-компанию. Из рамки красного дерева смотрело изнуренное, с большими глазами, лицо иудейского мученика, прозревавшего весь скорбный путь богоизбранного народа от грехопадения, египетского плена, исхода, бессчетных гонений и рассеяний, до напрасной попытки создать государство Израиль, обреченное пасть под ударами палестинских гранатометов. Collapse )

ГЛАВА ПЯТАЯ (ЧАСТЬ ВТОРАЯ)

Остальные члены «могучей кучки» вели себя столь же встревожено. Министр экономики Круцификс, оказавшись в замкнутом пространстве каюты, испытал ужас клаустрофобии. Тихо взвыл, стал биться головой о стены, рвать клочковатый комок бороды, петь гнусным голосом романс на стихи Гейне: «Кенст ду дас ланд, во ди цитронен блюэн...»
Спикер Грязнов, как всегда, когда волновался, в том числе и на заседаниях Государственной думы, разулся, достал небольшие ножницы и стал подстригать на ногах когтистые желтоватые ногти, бормоча: «Фракция думского большинства – ведь, в сущности, там одни идиоты!»
Министр обороны Дезодорантов уронил трость в угол, отклеил перед зеркалом накладной нос, промыл его в формалине. С помощью крохотной клизмы закачал пахучий зеленоватый раствор в зияющую дыру над губой, предохраняя пораженную мякоть от дальнейшего разложения. Вновь приставил эластичный протез носа, побрызгав лицо из баллончика душистой аэрозолью.
Телевизионный магнат Попич, маленький, нервный, тряся хохолком, забегал по каюте, названивая в тысячи разных мест. Возмущался, почему опаздывает на теплоход знаменитый телеоператор Шмульрихтер, в чьи обязанности входило снимать свадебное путешествие. Интересовался у дежурного по кораблю, в какой каюте разместился Куприянов и не спрашивал ли он о нем, Попиче. Домогался у подчиненных в «Останкине», в каком архиве хранится кассета, на которой заснят случившийся с Есаулом конфуз, когда тот, проходя по кремлевскому залу, споткнулся и едва не упал.
– Подбери-ка мне все, что у тебя есть на Есаула, особенно его подвиги в Чечне, с батальоном «Восток», – приказывал он помощнику, бегая по каюте. Collapse )

Продолжение следует

ОТРЫВКИ ИЗ НОВОГО РОМАНА "ТЕПЛОХОД "ИОСИФ БРОДСКИЙ""

ГЛАВА ПЯТАЯ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)

Теплоход «Иосиф Бродский», созданный германским гением на верфях Гамбурга, поражал своей красотой и величием. Казался башней с зеркальными этажами. Сочетал эстетику Парфенона и марсианской ракеты. Нежность белого лебедя и тяжеловесную грациозность кита. Его каюты завораживали комфортом, драгоценными породами дерева, инкрустациями из золота и серебра, картинами великих художников, приобретенных на аукционе «Сотби’з». Рестораны и бары, концертные залы и дансинги позволяли превратить плавание в непрерывный пир и нескончаемый праздник. В трюме, как гигантский стальной мускул, помещался двигатель, блистающий своей чистотой и мощью. Из хрустальной рубки, напоминавшей кабину космического корабля, были видны дно и небо, окрестные берега и глубины. Приборы, сконструированные хитроумными немцами, сочетали корабль с орбитальными спутниками, мировыми столицами, помещали в ноосферу планеты, в прозрачную плазму информационных потоков. На борту литерами из чистого золота, искусно сочетая графику готики, церковно-славянского и иврита, была выведена надпись «Иосиф Бродский». Белую трубу опоясывала алая полоса с золотым двуглавым орлом, – символ президентской власти. Именно так выглядел теплоход вечером теплого августовского дня, пришвартованный к пристани Речного порта, в ожидании великосветских пассажиров.
Вездесущая пресса, пронюхав о свадебном странствии, оповестила публику об излишествах богачей, пересчитала золотые и серебряные сервизы, миллионные колье и браслеты, обнародовала списки вип-персон, среди которых были знаменитые политики, всемогущие олигархи, прославленные артисты, что вызвало нездоровый ажиотаж завистливой толпы. Родились непристойные анекдоты, поползли крамольные слухи, состоялись демонстрации неимущих, – пенсионеры под красными знаменами у памятника Маркса требовали прекратить бесчинства развратной Луизы Кипчак. Особенно злобствовала газета «Завтра», изображая теплоход, как «плавучий сад извращений», перед которыми меркли фантазии маркиза Де Сада.
Все это заставляло принять самые строгие меры безопасности.
По приказу Есаула вдоль всего речного маршрута из пятикилометровой зоны были выселены жители прибрежных деревень и поселков. Вдоль берега, в рощах и кустах, были установлены секретные посты и засады. Над водами барражировали вертолеты. По всему водяному пути прошел тральщик, процеживая глубины на случай закладки подводных мин. На самом теплоходе были установлены аппараты, противодействующие водным и наземным диверсантам, вероятность появления которых была весьма велика. Эти меры безопасности перемежались с ухищрениями дизайнеров и устроителей празднеств, -- возводились на берегах беседки в китайском стиле для увеселений и чаепитий, оборудовались причалы в виде греческих амфитеатров, создавалась подсветка деревьев и кустарников, готовились лазерные представления на облаках и на стенах окрестных соборов. Повсюду, где проплывал теплоход, планировались маскарады, фейерверки, пикантные увеселения, развлекательные прогулки. В строжайшей тайне блюлось время и место прибытие на теплоход Президента Парфирия, который прямо с альпийского курорта обещал подлететь на вертолете к плывущему кораблю и принять участие в празднествах. Collapse )

Продолжение следует

Дарья Лизун vs. балерина Колобкова

Стрижайло, ощущая свою молодую силу, неотразимость, плотность и свежесть мускулов, остроту ума, приблизился к Дарье Лизун и галантно поклонился:
- Надеюсь, вы меня помните, Даша?
Лицо красавицы, удлиненное, прелестное, покрытое средиземноморским загаром, капризно к нему повернулось. В розовой мочке уха переливался бриллиант. В тонкую, как лепесток, ноздрю была продето золотое колечко с бриллиантовой каплей. Полуодетая, с округлыми, цвета персика, плечами, в нежнейшем, напоказ бюстгальтере, с обольстительным животом, на котором сверкал алмаз, она узнала Стрижайло, но, раздраженная соперницей, пожелала его уязвить:
- Кажется, вы известный мукомол из Краснодара?
- Почти вспомнили. Я торговец рыбой из Мурманска.
- И почем нынче норвежская сельдь и шведская семга?
- Цены колеблются. Сейчас полнолуние. В цену входят летающие рыбы и танцующие феи.
- Если вы имеете в виду Колобкову, то она принадлежит к классу танцующих слоних.
Мимо них проходил посол Голландии, белокурый молодой человек. Поклонился Дарье Лизун и с акцентом произнес:
- Добрый вечер, Кассиопея.
- Это верно, что Колобкову уволили из Большого театра, потому что все ее напарники-танцоры, в конце концов, ломали себе крестцы, когда старались ее поднять? - Стрижайло знал, чем расположить к себе Лизун.
- Еще бы, в театре был создан специальный травматологический пункт, - язвительно подхватила красавица, благодарная Стрижайло за колкость в адрес соперницы. - В травмопункте оказывались все балетные танцоры, с кем она выходила на сцену. За один спектакль она ломала хребет двум или трем солистам. Большинство из них ходит в корсетах, а одного похоронили с эпитафией: "Он танцевал легко и лихо, его расплющила слониха".
Мимо проходил вице-спикер Думы, статный, слегка прихрамывающий, похожий на раненного в бою офицера:
- Кассиопея, рад вас видеть, - загадочно улыбнулся он, проходя. - Я сочинил экспромт, который вам посвящаю. "Среди затмений лун и новолуний мне нравится шалунья из шалуний" - Стрижайло продекламировал случайно сложившийся стих, гадая, почему проходящие мужчины называют Дарью не по имени, а употребляют название созвездия, - алмазное "дабл-ю", сверкающее в небесах.
- Как поживаете, Кассиопея? - это был еврейский миллиардер с двойным гражданством, скупавший якутские алмазы. Мягко прошел, загадочно улыбаясь румяными губами.
- Я ваш платонический поклонник, Дарья. Благородство и пылкость вашего знаменитого отца и несравненная красота вашей матери позволили природе в вашем лице достичь совершенства. - Стрижайло нарочито потупил глаза, как если бы боялся, что Лизун заметит в них необузданную страсть. А сам с усмешкой вспомнил, как в загородном отеле, на пышной кровати обнимал пухлое тело женщины-сенатора, вдовы известного либерала Лизуна, и та издавала пронзительные крики испуганной чайки.
- Мой вам поклон, Кассиопея, - это произнес Председатель Центризбиркома Черепов, пронося мимо маску смерти, украшенную голубыми карбункулами.
Стрижайло собирался узнать, как соотносится его собеседница с небесным созвездием, но среди гостей вдруг обнаружилось движение. Все двинулись к стеклянным дверям, стали выходить из зала на воздух.
Collapse )

Визит к Маковскому

Полученный от коммунистов заказ на проведение предвыборной кампании был престижным и денежным, выводил его в когорту самых влиятельных политологов. Но не менее прельстительным было приглашение к сотрудничеству, которое поступило от крупнейшего нефтяного магната, главы нефтяной корпорации «Глюкос», Арнольда Маковского, который прислал приглашение Стрижайло посетить его загородный дом и «без галстуков» обсудить тонкие материи экономики и политики.
Collapse )

Визит к Спикеру

Стрижайло не пришлось отдыхать от экстравагантных персон, внесенных в список конкурентов нынешнему Президенту Ва-Ва. Следующий визит состоялся в Совет Федерации, к Спикеру, который не просто возглавлял партию «Счастливого бытия» или в просторечии «Партию Виагры», но и дерзал с высоты своих политических успехов участвовать в президентских выборах. Участие это было специфическим. Он уже огласил свою полную поддержку нынешнему Президенту, желал ему триумфальной победы на выборах, а себе позорного поражения, намереваясь таких образом содействовать становлению новой русской государственности. Он обожал две вещи -- Президента Ва-Ва и виагру, именем которой назвал не только свою жизнелюбивую партию, но и намеревался дать это имя новой столице государства. Для столицы уже было выбрано место, -- где-то между Барвихой и Жуковкой.
Он принял Стрижайло в своем кабинете, пылкий, жарко дыша. То и дело высовывал красный влажный язык, трепеща поросшими красивой щетиной щеками, похожий на нетерпеливого терьера, учуявшего где-то близко, в осоке, плавающую утку. Этой уткой был Президент России Ва-Ва. Его обожествлял Спикер, для которого служение своему кумиру было религией, источником жизни. Этот источник питал его организм, способствовал росту карьеры, взращивал на щеках великолепную щетину.
Collapse )

Деревья, тяжелые, сплошные, наполненные холодной влагой...

Деревья, тяжелые, сплошные, наполненные холодной влагой, угрюмо шумели, сыпали брызги. Трава газона жестко шелестела, хватала за ноги. Стрижайло, гонимый необъяснимой тревогой, шагал по парку, в котором таилась отгадка пугающей тайны. Лежал неопознанный, подброшенный Потрошковым труп. Этот труп надлежало найти по фосфорному, едва различимому свечению, какое источают голубоватые ядовитые грибы или болотные гнилушки.
Заговор, который Стрижайло плел вокруг Дышлова, Маковского и Верхарна, вдруг обнаружил загадочное содержание, не замышлявшееся в первоначальном проекте. Это неявное содержание сулило огромную опасность, вселяло страх. Collapse )